sinchronia
Белинский, хоть и критик, но человек был неглупый.
Мама звонит, потому что ей грустно. Ей грустно, ей хочется, чтобы кто-то посидел рядом, чтобы можно было или уже поплакать, потому что в одиночку ей никак, или же уже подурачиться вместе, чтобы забыться. Она уже обзвонила своих самых близких знакомых, но те по случаю первого мая или вне доступа, или не в состоянии, или перезвонят.

- Я хочу быть нужной, понимаешь? – говорит мама. – И не тогда, когда у них что-то случается, а вот сейчас.

И мне ужасно жалко ее, потому что то, как выбивает опору чувство одиночества, мне отлично знакомо. И я так же понимаю две вещи, о которых не буду ей говорить.

Я понимаю, что в суетливом и занятом мире взрослых, то, именно то, что о тебе первым вспоминают, когда плохо или когда хорошо, это и есть дружба. Конечно, не специализированно обращаются за решением проблем, а приходят, потому что доверяют. И как это не меркантильно звучит, это и значит ценить, это и значит нуждаться. Конечно, и приехать к тебе тоже, но…

Тут я понимаю второе: но когда позовешь.

Ошибка это самая банальная. Думать, что измени на полтона интонацию, допусти в слова полунамек, и кто-то обязан будет угадать. Кто-то, если он настоящий друг, как учат книги и фильмы, обязан заметить. И хотя мы не верим фильмам во многом, но тут почему-то защищаемся зубами и когтями от разрушения иллюзии – обязан. Неважно, чем он мог бы объяснить свою рассеяность, как его опыт заставляет толковать слова, интонации, что он в действительности слышит. Обязан.

И я почти наверняка уверена, что прямо мама не говорит. Потому что для неё, как и для многих, это отдает унижением, в этом звучит закладная, которую нужно будет оплачивать.

И где-то дальше по вектору за первым и вторым ко мне приходит, что друзьями по-настоящему считаешь тех, кого готов просить прямо. «Мне плохо, приходи». «Я не могу сейчас один, ты сможешь?». Или, еще более уязвимое: «Могу я сейчас приехать?».

Я не верю, что она открывается, особенно, когда продолжает:

- В следующий раз тоже сделаю так со всеми ними, когда они позвонят и им понадобится.

Мама недовольна, что я не поддерживаю ее в ее сердитости, даже если не высказываю всех этих мыслей. Она недовольна – и разговор быстро сворачивается.

Я кручу в руках телефон и вспоминаю еще сумрачное январское утро, когда вытряхнулась после похорон из поезда и отправилась на работу к Хмельницкому. Прокручиваю до излишне яркого для усталых глаз коридора, по которому я хожу мимо двери туда и обратно и сама набираю несколько номеров.

Мне тоже сложно и называть свои чувства визави и даже не потому, что их могут ранить, а уже потому, что тогда я сама сталкиваюсь с ними во всей полноте неотвратимости. И все-таки я себя перебарываю.

И один голос говорит мне, что ему очень жаль, но почему он должен интересоваться как я, когда я так и не нашла в каникулы времени встретиться. И второй сообщает, что он на лекции, и я уже не решаюсь проверить его выбором. И я кладу трубку и возвращаюсь в комнату. Но все-таки, чувствуя себя абсолютно нелепой в своей распахнутости посреди компьютеров, чужих лиц, телефонных звонков, спрашиваю – можно ли мне остаться на весь день?

Там, забившись на синем диванчике, между шкафом и дверью, забравшись глазами в книгу, где я по кругу читаю две страницы, совершенно неуместная и чужая всему этому, я провожу весь день. Оттуда я выскакиваю в коридор, когда, наконец, второй раз за все время могу заплакать. Там, в пустой переговорной, все быстро заканчивается.

И где-то там, где меня шатает, точно пролежавшую месяц в лихорадке, я чувствую, как все заканчивается и снова начинается путь наверх. И я обещаю себе спрашивать прямо, даже если сердце бесконечно будет ныть и просить безусловного понимания.

@темы: и все, все, все...