sinchronia
Белинский, хоть и критик, но человек был неглупый.
Этого утреннего звонка я ждала все те пять лет, как переехала из родного дома. Знала откуда-то, что он будет утренним, что разбудит меня и поймает именно такой - уязвимой. Пять с половиной лет мне везло - это были "ошиблись номером", "ой, срочно скажи". А в пятницу нет. Звонок был тот самый.

***

Пока мы мчались по занесенной киевке и дальше к Казанскому, я все ждала, что зазвонит будильник и я не выспавшаяся, сердитая, кинусь на кухню, буду ворчать и суетиться, а потом в два часа позвонят гости, которых мы ждали. Сознание как будто разделилось на здесь и сейчас - снег, московская сутолока, холодный зал Казанского, - и на такую, которая рисовалась из вчерашних ожиданий.

***

- Какой грязный поезд! Ты, наверное, и не видела никогда такого грязного поезда, - вздыхала моя говорливая соседка, шумно всплескивая руками. Задела крышку от бутылки воды и смахнула ее на пол. Подхватила и прямо тут же, между полками взялась ополаскивать, оставляя порядочную лужу, и продолжала возмущаться: - Кошмар, как грязно! Невозможно пойти умыться.

***

А в Самаре едва только за город как трасса, уменьшенная заносами на одну полосу в каждую сторону, дымится поземкой и сердито вскипает под колесами проходящих мимо машин. И горизонта не видно - за мелькающими пятнами куцых посадок и развешенных на растяжках для продажи крупных рыбин чистый белый лист. И то ли мир безграничный, то ли едва выглядывает за пределы машины.

***

В коридоре я задержалась - сначала с ног почти сбил дрожащий заплаканный дед. Мой стойкий и прямой как палка дед. А потом просто было страшно обогнуть коричневый шкаф и оказаться перед самым гробом. Я знала, где его поставили, но идти не хотела.

Но пошла, конечно. Ладно морщины разгладились, но и все лицо у нее было счастливым. Улыбка на губах, полнейшее умиротворение. Гладкое, светлое лицо.

И дед. У него лицо точно скомканная тряпка.

***

Мело, мело по всей земле
Во все пределы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела...


Привычные стихи Пастернака неуловимо меняются и в итоге приобретают совершенно иной смысл.

***

Дед пересказывал события как заведенный - каждому входящему, снова и снова, слово в слово.

Соседки спорили как правильно разворачивать гроб. Будто это вообще имеет хоть какой-нибудь вес.

Одна, самая фанатичная, пыталась заставить меня читать псалтырь, а когда узнала, что я не верующая, то заявила, что это не дело. Верить я должна. Почему?

***

Одно точно - если все твои заботы заставить маму и деда съесть хоть кусочек или прилечь пусть на десять минут, то времени на собственные слезы и горести нет.

***

Вечер тихий. Сказочный.

Белоснежная лента дороги, смягченные линии крыш и обочин - в искристостом снегу. Неподвижная тишина. Только где-то далеко, за несколько кварталов гулко басит чей-то пес. Ветер затаился и совсем не холодно.

Мы идем по этой дороге, через этот снежный сказочный мир, а мимо проплывают теплые прямоугольники желто-оранжевых окон. Никого нет. И никакого горя тут не бывает.

Ужасно хочется не сворачивать на перекрестке налево. Двигаться бы дальше по этому светлому вечеру вдаль.

***

Я придерживаю деда. Священник поет в соседней комнате. Он слишком молодой, румяный, слишком бодрый и земной, чтобы говорить о загробной жизни.

***

Машина сворачивает в поле, к кладбищу. Метель здесь беснуется особо - завывает в вышине, ей не нужны ни трубы, ни закоулки. Сознание сужается до деталей - поцеловав бабушку в лоб, я не могу сдержать слезы и иду куда-то, куда меня зовут. Чужие люди успокаивают меня, а я даже не запоминаю их лиц. Беру себя в руки и бросаю землю на опущенный гроб, ее сносит порывом ветра и тут же к метели ожесточенно присоединяются собаки. Обтираю руку о снег и она мгновенно замерзает; смотрю на запачканную ладонь и думаю - "как же я тебя одену, если только вижу, не чувствую". В машине мамин одноклассник предлагает коньяку, а когда я отказываюсь, с тем же тоном вручает чупа-чупс. Мы возвращаемся и мама говорит, что на минуту вышло яркое солнце.

***

Ладан осел чернотой на плитке в кухне, вытемнил нити паутины.

***

Права была Алена Санина за несколько дней до этого - "непросто всегда быть изящной и милой, как будто на свете нет пасмурных дней". Я Веселым Голосом расспрашиваю деда про построенные дороги, узнаю метели на трассе Питер-Москва, выясняю, что за одиннадцать лет он дорос от механика до директора Строительного управления.

Маму невыдержавшую я отправила играть с малолетней племянницей. Мама любит детей.

***

Мама возвращается и и я иду скачать билет к дяде. Разницы между нами - пять минут, на дорожке снега почти до середины игры. Когда я выхожу, материных следов уже нет вовсе - даже ямки замело-занесло.

***

Тикают часы.

Я думала, что не смогу заснуть больше в этом доме, но нет ни страха, ни ужаса, ни даже ожидания. Одни привычные очертания старых полок с книгами, качающихся на сквозняке бамбуковых занавесок. Если пойти умыться, то половицы отзовутся как встарь, когда я просыпалась под их тихий скрип под бабушкиными ногами.

Мать выключает телевизор и засыпает, дед начинает похрапывать. Тогда я расслабляюсь.

***

Они умеют горевать возвышенно - не мочь спать, не хотеть есть, замирать со скорбными лицами и отдаваться своему горю.

У меня же просыпается волчий голод, я хочу лечь поспать, чтобы в голове утрясалось и вернулись силы. Я хочу смеяться и разгонять тягостную тишину и уже скорее начать быть дальше.

Я помню. Как я могу забыть единственную бабушку? И домино, и пирожки, и букет из семенного лука, и хну, и бигуди, и карты, пахнущие лекарствами, и грядки пушистой морковки, и цветастые платья... Как забыть что-то подобное - почти четыре года собственной жизни, если складывать.

Я не хочу горевать ради нее.

Может, я слишком живая. Может, слишком эгоистичная.

@темы: и все, все, все...